ПРАВДА, ОДНА ТОЛЬКО ПРАВДА
Вам, кто не пил горечь тех лет,
Наверное, понять невозможно:
Как же - стихи, а бумаги нет?
А если её не положено?
Кто-то клочок раздобыл, принёс,
И сразу в бараке волненье:
То ли стукач пишет донос.
То ли дурак - прошенье.
Ночь - моё время. Стукнет отбой.
Стихли все понемногу.
Встану. Ботинки сорок второй,
Оба на левую ногу.
Встречу в ночной темноте надзор.
"Куда?" - "Начальник, в уборную!"
И бормочу, озираясь, как вор,
Строчки ищу стихотворные.
Что за поэт без пера, без чернил,
Конь без узды и стремени?
Я не хочу ни хулить, ни чернить,
Я - лишь свидетель времени.
Руку на сердце своё положив,
Под куполом неба, он чист и приволен,
Клянусь, что не будет в стихах моих лжи,
А правда. Одна только правда. И ничего более.
Я ЛЮБЛЮ
Я люблю. И меня не исправите.
Хоть какой кислотой не трави,
Но не вытравить мне из памяти
Этот терпкий привкус любви.
Ты - моё окаянное чудо.
Жжется рана искусанных губ.
От всего отрекусь, всё забуду.
Но проститься с тобой не могу.
Я зерно, растертое жерновами.
Всё моё, что осталось, - в тебе.
За семидесятью синевами
Не предай меня, не добей!
Слышишь: проволокой оплетенная,
Каждый шип, что ворона клюв,
Здесь при жизни захороненная,
Я люблю тебя. Я люблю.
КОГДА ВЫМЕРЗАЕТ ДУША
Когда-то, когда-то, когда-то
Были и мы молодыми.
Стоим мы у вахты, лохматые,
От инея все седые.
И пара белого струи
Бьют у нас из ноздрей,
Как у закованных в сбрую
Загнанных лошадей.
Воздух нам горло режет,
Он острым стал, как стекло.
Одна у нас только надежда:
В зону, в барак, в тепло.
И вдруг нам приказ - не во сне ли?-
За зоной могилу копать,
В бараке скончалась Анеля
За номером сто тридцать пять.
Стоим мы, как истуканы.
Добил нас этот приказ.
И наш бригадир Татьяна
Сказала за всех за нас
- "Анелю мы все уважали,
Хорошая девка была.
Не думали, не гадали,
Чтоб так нас она подвела.
Земля ведь окаменела,
Бей её ломом и вой!
Пусть девка бы потерпела
И померла бы весной".
Вы скажет: это не люди,
Подонки, двуногий скот.
Многие нас осудят,
Но верю, что кто-то поймет.
Мы были других не хуже,
Жестокость в себе глуша,
Но, видно, бывают стужи,
Когда вымерзает душа.
РЯБИНА
Зарницы играют, как птицы
Огненный в небе полёт.
В такие ночи в столице
Рябина роскошно цветет.
От страха в оцепененье
Товарищи и родня.
Но дерево в белом цветенье
Ждет у окошка меня.
ТЫ, МАМА, ТОЛЬКО ТЫ!
Что медицина? - Детская игра...
Раз в кровь твою проникнула зараза,
Ты осуждён, ты будешь умирать,
Но медленно, мучительно, не сразу.
Боль будет жечь, сверлить, пилить, молоть,
И вопль костей одна лишь смерть заглушит.
Но если страшно умирает плоть,
Ещё страшнее умирают души.
Ты никто - вошь! Все властны над тобой.
Подъем! Отбой! Кому сказано: стой!
Прятала в наволочке своё барахло,
В домашней рубашке родное тепло.
Надзор выгнал на двор: шмон!
Всё, что берёг, - под сапог!
Всё, что твоё, - вон!
А издеваться как падки!
Хочет - обыщет тебя солдатка:
"Ноги раздвинь, рот раскрой!"
Как не потешиться над тобой!
Хочет цензор - письма сожжет,
Хочет опер - в карцер пошлет.
Хочет, хочет, хочет! - Как спорт!
"Это вам лагерь, а не курорт!" -
"Люди? А разве вы ими были?" -
"Не навредили б, не посадили". -
"Раз посадили, своё заслужили..."
Каждое слово стегает, как плеть.
Как тут душе не помереть.
Овчарки на поводках рвутся и воют;
Бригада! В полное подчиненье конвою!
В случае неподчиненья стреляем без предупрежденья".
И полночь так же мне страшна, как день.
Я щупаю свою сухую кожу.
Кто я? Статья? Пункт? Номер? Или тень?
Урод, на человека не похожий?
Быть может, я совсем и не была.
И мне приснилось всё, что было прежде...
Нет, не друзья - ты, мама, ты одна
Моя последняя надежда.
Ты - та, которая мне жизнь дала,
Скажи им всем, бесчувственному люду,
Скажи им всем, что я была.
Что я была, и есть, и буду!
СЧАСТЬЕ
Разговор о счастье в бараке ночью.
Первая шепотом, чтоб соседей не разбудить:
- Счастье - это дорога. Идём и хохочем.
С птицами песни поём, какие захочем.
И за нами никто не следит. -
Потом заскрипели нары; заговорила другая:
- Глядите, вот руки, как их от стужи свело!
Будь прокляты эти дороги, от них я седая!
Будь прокляты эти дороги... Зато хорошо я знаю,
Зато хорошо я знаю, что счастье - это тепло.
Тепло от печки, которая топится в доме,
Тепло от ребенка, хотя бы родить на соломе.
Тепло от налитого силой мужского плеча.
И если на этом плече я выплачусь до рассвета,
То, может, поверю: песня ещё не спета.
Может, поверю: жизнь можно снова начать. -
А третья сказала: - К чему так долго судачить?
Собака зализывать раны в овраг залезает глухой.
А я уже так устала, что не смеюсь и не плачу.
А я уже так устала, что кажется мне по-собачьи,
Что счастье - это овраг, заросший густой травой.
Овраг, где хотя бы минуту можно побыть одной.
ШПИОНКИ
Конвойного за дверью силуэт.
Я в камере. Ко мне гурьбой девчонки.
Знакомиться. Что им сказать в ответ?
Их щебет, всё ещё по-детски звонкий,
Приглушен, словно ветра шум в листве.
"Кто я? - Обыкновенный человек".
Тяжелый вздох: "А мы - шпионки!"
ЧАЙКА
О.В. Ивинской
Чтить героев требует обычай
Площадь. Сквер. На сквере пьедестал.
Там, застывши в бронзовом величье,
Встал на вечный якорь адмирал.
Надпись прорезает мощный цоколь.
Он незыблем в памяти людей,
Но нигде - ни слова, ни намека.
Ни упоминания о ней.
Что ж, пусть так! Они по-своему правы,
Да, она войти не может - не вольна -
В реквизит его посмертной славы,
Как вошла б законная жена.
Разве им понять, что эта близость,
Не входящая в стандарт любовь
Так ему, как дубу микориза,
Нужно было, чтобы стать собой.
Чтоб не ждать, когда тебя ударят.
А наперекор всему, "с судьбой на ты!",
Может, не было б побед при Трафальгаре
Без её победной красоты.
Вечереет, и тумана козни
Таковы, что верить или нет -
Будто приникает к вечной бронзе
Белой дымкой женский силуэт.
Так и ты. Уходят в вечность годы.
Что петитом, что совсем на слом,
Но, как встарь, и в штиль, и в непогоду
Чайка следует за кораблем.
НОЧНЫЕ ШОРОХИ
О них говорят грубо,
Им приговор один,
Тем, кто целует в губы
Подруг, как целуют мужчин.
И мне - не вырвать же уши! -
Глухому завидуя пню,
И мне приходится слушать
В бараке их воркотню.
Знать, так уж плоть доконала,
Так душу загрызла тоска,
Что чья бы рука не ласкала,
Лишь бы ласкала рука.
Им тыкали в грудь лопаткой,
Считая пятерки в строю,
Они волокли по этапам
Проклятую юность свою.
И ты, не бывший в их шкуре,
Заткнись, замолчи, застынь,
Оставлена гордость в БУРе,
Утерян на обыске стыд.
Легко быть чистым и добрым,
Пока не попал на дно.
Тем, что у них всё отобрано,
Тем всё и разрешено.
Да, лагерный срок не вечен.
Но где им найдется дом?
И вряд ли птенец искалеченный
Способен построить гнездо.
Ночами, слушая шорох
(В бараке полутемно),
Я плачу о детях, которым
Родиться не суждено.
ЭТАПНАЯ
- Кто на этап? На обыск мешок!
- Что там в мешке? - Зубной порошок,
Хлеб, барахло, махорки немножко,
Ну и своя деревянная ложка.
Вилка и нож не про нашу честь,
Этой ложкой нам кашу есть,
Этой ложкой горе хлебать,
Срок отбывать, по этапам шагать.
Сколько нам стоит такая дорожка -
Знает она, деревянная ложка.
- Кто на этап? На обыск мешок!
- Вот он. Порите хоть каждый шов,
Лезьте руками на самое дно,
Хлеб и махорку смешайте в одно.
Вам не увидеть, вам не понять,
Чем тяжела нам этапная кладь.
В этом потертом мешке лежит
Наша нелепо отнятая жизнь,
То, что мы сделать могли бы за годы,
Если бы нас не лишили свободы.
То, что додумать мы не успели,
Недосказали и недопели,
Недоучили, недочитали,
Недорастили, недомечтали,
Недооткрыли, недогранили,
Недодышали, недолюбили.
Нам этот груз сердце прожег...
- Кто на этап? На обыск мешок!
НЕИЗВЕСТНОМУ СОЛДАТУ
Застрелился молодой конвойный.
Пулевая рана на виске.
Будет ли лежать ему спокойно
В нашем мерзлом лагерном песке?
Что ночами думал он, терзаясь,
Почему не мог он службу несть,
Нам не скажут. Но теперь мы знаем -
И среди конвойных люди есть.
ЭПИЛОГ
Вы знали: над тем, кто получит срок,
Как будто бы волны сомкнулись...
На этот раз вы ошиблись, пророк!
Мы живы, и мы вернулись.
Где вы, палачей усердный пёс,
Привыкших головы скашивать?
Пусть мертвые вас позовут на допрос.
Пожизненно будут допрашивать.
Я знаю, что это время прошло -
Мании, страха, диктата...
Пусть это будет венок из слов
Погибшим невиноватым.
|
